Тема урока: «Жизненный и творческий путь А.А. Фета»

Эпизод к уроку:

«Если хочешь ты душу мою разгадать, то прочти со вниманьем эту тетрадь»

О ф о р м л е н и е у р о к а :

п о р т р е т

п о э т а ,

а л ь б о м

п л а с т и н о к

«Страницырусской поэзии XVIII—XX в. А. А. Фет» (Мелодия, 1982).

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в . Жизнь поэта прошла под знаком

невзгод

и

злоключений.

Уже

само

рождение

Фета

вызвало

массу

кривотолков,

жавших

немалыми

неприятностями

его

будущей

репутации.

Сын

Шарлотты-Елизаветы

Фет,

жены

немецкого

чиновника

из

Дармштадта

появился

на

свет

не

в

Германии,

а

в

России,

в

доме

орловского

помещика

А.Ф.

Шеншина,

с

которым

решила

связать

свою

судьбу

молодая

чиновница.Слухами

о

дерзости

у б е ж а в ш е й

о т

с в о е г о

з а к о н н о г о

с у п р у г а

н е м к е

и

е ё

незаконнорождённом

отпрыске

наполнились

гостиные

помещичьих

усадеб

Орловской

губернии.

Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в .

Детство

Фета

было

безрадостным.

Вспоминая о нём, поэт писал в 1850 г. И. П. Борисову: «С тобой, мой

друг,

я

люблю

окунаться

душой

в

ароматный

воздух

первой

юности,

только

при

помощи

товарища

детства

душа

моя

об

руку

с

твоей

любит

пробегать

по

оврагом,

заросшим

кустарником

и

ухающим

земляникой

и

клубникой,

по

крутым

тропинкам,

с

которых

спускали

нас

деревенские

лошадки,—

но

один

я

никогдане

уношусь

в

это

детство

—

оно

представляет

мне

совсем

другие

образы

—

интриги

челяди,

тупость

учителей,

суровость

отца,

беззащитность

матери

и

переживание в страхе изо дня в день».

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в . Образование Фет получил в

пансионе

Крюммера,

находившемся

в

Лифляндии

(Эстония).

Учёба

в

немецкой

школе

была

определена

тем,

что

Орловское

губернское

правление

отказалось

считать

его

сыном

помещика

Шеншина,

лишив

тем самым Фета не только наследства и дворянских привилегий, но и

права

называть

себя

русским.

Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в . С тех пор под любым документом он

должен

был

подписываться:

«К

сему

иностранец

Афанасий

Фет

руку

приложил».

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в .

Насмешки,

подтрунивание,

а

порой

издевательства

сопровождали

Фета

на

протяжении

всей

учёбы

в

пансионе.

В

1838

г.

будущий

поэт

поступил

в

Московский

университет

на

словесное

отделение

философского

факультета.

В

университетские

годы

возникла

дружба

Фета

с

Аполлоном

Григорьевым,

поэтом,

а

впоследствии

—

известным

критиком.

Григорьев

ввёл

его

в

кружок

талантливой

московской

молодёжи,

среди

которой

выделялись

26

литераторы

С.

М.

Соловьёв

и

Я.

П.

Полонский.

С

посещением

этого

кружка

во

многом

связано

возникновение

интереса

Фета

к

поэзии

и

поэтическому

творчеству.

В

1840

г.

литературные

опыты

Фета

оформились

в

первый

п о э т и ч е с к и й

с б о р н и к

« Л и р и ч е с к и й

п а н те о н » .

Б о л ь ш и н с т в о

стихотворений,

вошедших

в

него,

написаны

под

влиянием

творчества

Байрона

и

Гёте.

И

всё

же,

несмотря

на

бросающееся

в

глаза

подражательство,

критика

отнеслась

к

нему

доброжелательно,

отметив

в

сборнике

«благородную

простоту»

и

даже

«грацию».

Свои

творческие

намерения

Фет

выразил

в

с во е о б р аз н о й

поэтической

автоформуле,

которой

он

старался

придерживаться

на

протяжении

всей

своей

жизни:

Пуская в свет мои мечты,

Я предаюсь надежде сладкой,

Что, может быть, на них украдкой

Блеснёт улыбка красоты,

Иль раб мучительных страстей,

Читая скромные созданья,

Разделит тайные страданья

С душой взволнованной моей.

1840

У

Фета

появилась

мечта

сосредоточиться

исключительно

на

поэзии,

жить

для

неё

и

творить

во

имя

неё.

Однако

литературные

заработки

были

скудными, а надежды на наследство, которое обещал дядя (брат

А,

Ф.

Шеншина),

не

оправдались.В

1845

г.,

после

окончания

университета,

Фет

идёт

на

военную

службу:

унтер-офицером

в

Кирасирский

орденский

полк.

27

Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в .

Только

ли

безденежье

толкнуло

молодого

поэта

на

этот

шаг?

В

своих

мемуарах

Фет

впоследствии

скажет:

«Офицерский

чин

в

то

время

давал

пото м с т ве н н о е

дворянство».

Долгие

годы

унижений

вырастили

в

его

душе

желание

вернуть

утраченные

дворянские

привилегии,

надежды

на

наследство.

Однако

и

здесь

Фета

подстерегала

неудача.

Николаевский

манифест

1845

г.

затруднил

доступ

в

дворянство

представителям

других

сословий,

определив

присвоение

звания

дворянина

тем,

кто

дослужился

до

чина

майора,

а

указ

Александра

II

и

вовсе

р а з ру ш и л

ф е то в с к и й

« в о зду ш н ы й

з а м о к » ,

о б о з н а ч и в

т о ч к у

отсчёта

чином

полковника.

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в .

Та ко в а

п е р в а я

п ол о в и н а

«будничного»

существования

Фета.

Но

ведь

была

же

и

другая,

та,

которой

он

посвятил

весь

свой

досуг,

ночные

бдения,

та,

которую

он

называл

«мечтами

и

снами».

С

момента

появления

первого

поэтического

сборника

и

до

ухода

с

военной

службы

(1856)

Фет

не

прекращает

литературной

работы.

Его

стихотворения

печатаются

в

ж у р н а л а х

« С о в р е м е н н и к » ,

« О т е ч е с т в е н н ы е

з а п и с к и » ,

«Москвитянин»,

«Репертуар

и

пантеон».

Что

же

это

за

стихи?

Какие

темы

находит

Фет

для

своих

поэтических

откровений?

Т р у п а

т е к с т о л о г о в .

Основными

темами

произведений

тех

лет,

впрочем,

как

и

всего

последующего

творчества,

были

любовь

и

природа.

К

тому

же

сам

Фет

подчёркивал,

что

тему

любви

он

считал

особенно

значительной:

«Изящная

симпатия,

установленная

в

своей

всепобедной

привлекательности

самою

природою

в

целях

сохранения

видов,

всегда

останется

зерном

и

центром,

на

который

навивается

всякая

поэтическая

нить»

(из

письма

к

"Я.

П.

Полонскому,

1888).

Анализ

поэтических

текстов

позволяет

сделать

вывод,

что

фетовская

тема

любви

чаще

всего

имеет

оттенок

трагический,

стихотворения

адресованы,

ка к

правило,

одной

и

той

же

женщине,

образ

которой,окутанный

ды м ко й

т аи н с т ве н н о с т и , то

п р и бл и жаетс я ,

то

уда л я етс я ,

н о

никогда

не

останавливается

у

той

черты,

подле

которой

он

стал

бы

узнаваем

читателем.

Что

же

это

за

образ?

Кому

принадлежат

неясные,

ед в а

различимые

черты:

«добра

и

красоты

в

чертах

твоих

слиянье»,

«ангел

кротости

и

грусти»?

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в .

Военная

служба,

которой

Фет

вынужден

был

отдать

лучшие

годы

жизни,

протекала

скучно

и

о д н о о б р а з н о .

В

к р у г у

о ф и ц е р о в д а

и

с р е д и

з н а к о м ы х

п р о в и н ц и а л ь н ы х

п о м е щ и ко в

т р уд н о

б ы л о

н а й т и

ч е л о в е к а ,

28

близкого

по

духу,

способного

оценить

настоящий

поэтический

талант.

Духовная

изоляция

становилась

невыносимой.

Безрадо-

стным

было

и

«литературное

поприще»:

сборник

стихотворений,

подготовленный

Фетом,

книгоиздателям

казался

неприбыльным,

а

издать

его

самому

не

позволяли

средства.

Как

раз

в

это

трудное

время

и

произошло

его

знакомство

с

херсонским

помещиком

А.

Ф.

Бржеским,

автором

двух

десятков

поэтических

вы сту плений,

который

становится

преданным

другом

молодого

офицера.

Через

Б р ж е с к о г о

Ф е т

п о з н а к о м и л с я

с

д о ч е р ь ю

м н о г о д е т н о г о

мелкопоместного

дворянина,

отставного

генерала

Лазича

—

Марией.

Ты раз явилась мне, как дивное виденье, Среди

бесчисленных, бесчувственных людей,— Но

быстры молодость, любовь, и наслажденье, И

слава, и мечты, а ты ещё быстрей. Мне что-

то новое сказали эти очи, И новой истиной

невольно грудь полна,— Как будто на заре,

подняв завесу ночи, Я вижу образцы

пленительного сна.

(«Напрасно, дивная, смешавшиеся с толпою...», 1850)

Мария

Козьминична

Лазич

была

серьёзной,

образованной

девушкой,

прекрасным

музыкантом,

любительницей

поэзии.

Её

симпатичная

наружность

и

внутренняя

красота

покорили

сердце

молодого

поэта.

А

сама

она

безоглядно

и

безрассудно

влюбилась

в

того,

чьи

стихи

считала

вершиной

совершенства.

Шёпот,

робкое

дыханье,

Трели

соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья,

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебныхизменений

Милого лица.

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слёзы,

И заря, заря!..

(«Шёпот,

робкое

дыханье...»,

1850)

Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в .

Весной

1849

г.

Фет

писал

другу

детства

И.П.Борисову:

«Я...

встретил

существо,

которое

29

люблю

—

и

что

ещё,

глубоко

уважаю.

Существо,

которое,

если

б

я

со

временем...

и

сочетался

законным

браком

хотя

с

царицей

Помаре,

то

это

существо

стояло

бы

до

последней

минуты

сознания

моего

передо

мною

—

как

возможность

возможного

для

меня

счастия

и

примирения

с

гадкою

действительностью».

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в .

Ка за л о сь

б ы,

ч е г о

ещё

надо!

Женись

—

и

будь

счастлив.

Это

ли

не

твоя

судьба?

Но

уже

в

этом

письме

прозвучала

сухая

и

далёкая

от

романтической

влюблённости

фраза:

«Но

у

ней

ничего

и

у

меня

ничего

—

вот

тема,

которую

я

развиваю

и

вследствие

которой

я

ни

с

места...»

Помнишь час последнего свиданья!

Безотраден сумрак ночи был;

Ты ждала, ты жаждала признанья —

Я молчал: тебя я не любил.

Холодела кровь, и сердце ныло:

Так тяжка была твоя печаль;

Горько мне за нас обоих было,

И сказать мне правду было жаль.

Но теперь, когда дрожу, и млею,

И, как раб, твой каждый взор ловлю,

Я не лгу, назвав тебя своею

И клянясь, что я тебя люблю!

( « Ч т о

з а

н о ч ь !

П р о з р а ч н ы й

в о з д у х

скован...»,

1854)П о с т е п е н н о

р а с ч ё т л и в ы й

р а з у м

ч е л о в е к а ,

р е ш и в ш е г о

в о п р е к и

п р е в р а т н о с т я м

с у д ь б ы

с т а т ь

состоятельным

и

независимым,

берёт

верх

над

сердцем

поэта,

узнавшим

прелесть

чистой

любви

и

надеявшимся

на

семейное

счастье.Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в .

Л е т о м

1 8 5 0

г .

И .

П .

Борисов

получил

письмо

от

Фета,

в

котором

уже

слышны

холо дн ые ,

быт ь

може т , да же

бе зжа ло ст н ые

н о т ы:

«Я

н е

женюсь

на

Лазич,

и

она

это

знает,

а

между

тем

умоляет

не

прерывать

наших

отношений...

этот

несчастный

гордиев

узел

любви

или

как

хочешь

назови,

который

чем

более

распутываю,

всё

туже

затягиваю,

а

разрубить

мечом

не

имею

духу

и

сил...

Знаешь,

втянулся

в

службу,

а

другое

всё

только

томит,

как

кошмар...»

Г р у п п а

т е к с т о л о г о в .

Невольно

вспоминаются

слова

университетского

товарища

Фета

—

Аполлона

Григорьева,

с к а з а н н ы е

в

б и о г р а ф и ч е с к о м

р а с с к а з е

« О ф е л и я .

О д н о

и з

в о с п о м и н а н и й

В и т а л и н а »

е щ ё

в

1 8 4 6

г . ,

к о т о р ы е

х а р а к т е р и з о в а л и

г е р о я

п р о и з в е д е н и я

—

В о л ь д е м а р а

30

(прообразом

его

был

Фет):

«С

способностью

творения

в

нём

росло

равнодушие.Равнодушие

ко

всему,

кроме

способности

твор и ть,

—

к

божьему

ми ру,

ка к

скор о

пр едметы

о н о г о

переставали

отражаться

в

его

творческой

способности,

к

самому

себе,

как

скоро

он

переставал

быть

художником.

Так

с о з н а в а л

и

т а к

п р и н я л

э т о т

ч ел о в е к

с в о ё

н а з н а ч е н и е

в

жизни...»

Напрасно!

Куда ни взгляну я, встречаю везде неудачу,

И тягостно сердцу, что лгать я обязан всечасно;

Тебе улыбаюсь, а внутренно горько я плачу,

Напрасно.

Разлука!

Душа человека какие выносит мученья!

А часто на них намекнуть лишь достаточно звука.

Стою как безумный, ещё не постиг выраженья:

Разлука.

(«Напрасно!..»,

1852)

Возвышенная

любовь

не

выдержала

столкновения

с

житейским

расчетом.

Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в . В том же, 1850 г., Фет вновь берётся

за

перо

и

сообщает

И.

П.

Борисову:

«Давно

подозревал

я

в

себе

равнодушие,

а

недавно

чуть

ли

не

убедился,

что

я

более

чем

равнодушен.

Итак,

что

же

—

жениться

—

значит

приморозить

хвост

в

Крылове

(местечко

в

Херсонской

губ.,где

был

расквартирован

кавалерийский

полк

Фета.

—

В.

Р)

и

выставить

спину

под

все

возможные

мелкие

удары

самолюбия.

Расчёту

нет,

любви

нет,

и

благородства сделать несчастие того и другой я особенно не вижу».

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в .

Спустя

несколько

месяцев

последовал

разрыв.

Долго снились мне вопли рыданий твоих, —

То был голос обиды, бессилия плач;

Долго, долго мне снился тот радостный миг,

Как тебя умолил я — несчастный палач.

Проходили года, мы умели любить,

Расцветала улыбка, грустила печаль;

Проносились года,— и пришлось уходить:

Уносило меня в неизвестную даль.

31

Подала ты мне руку, спросила«Идёшь?»

Чуть в глазах я заметил две капельки слёз;

Эти искры в глазах и холодную дрожь

Я в бессонные ночи навек перенёс.

(«Долго

снились

мне

вопли

рыданий

твоих...»,

1886)

Мария

Лазич

глубоко

переживала

разрыв

с

любимым

человеком.

Спустя

некоторое

время

произошла

трагедия,

о

которой

с

ужасом

говорили

во

всех

родовых

имениях

херсонской

губернии:

Мария

сгорела,

пожар

возник,

как

полагали,

от

неосторожно

брошенной

спички.

Те,

кто

знал

о

её

душевнойдраме,

считали,

что

это

самоубийство. Эта же мысль не давала покоя и Фету.

Я верить не хочу! Когда в степи, как диво,

В полночной темноте безвременно горя,

Вдали перед тобой прозрачно и красиво

Вставала вдруг заря

И в эту красоту невольно взор тянуло,

В тот величавый блеск за тёмный весь предел,—

Ужель ничто тебе в то время не шепнуло:

Там человек сгорел!

(«Когда

читала

ты

мучительные

строки...»,

1 8 8 7 ) В ч е р а ш н я я

бесприданница,

та,

которая

по

одному

его

слову

отправилась

бы

за

ним

на

край

света,

зримая

и

покорная,

в

одно

мгновение

стала

недосягаемой,

непреклонной

и

царственно

величественной,

как

беспредельное

звёздное

небо,

куда

унеслась

её

грешная

душа.

Только

сейчас

поэт

почувствовал,

что

счастье,

которое

было

так

близко,

так

возможно,

погибло.

И

виновником

был

онсам.

Любовь,

которую

он

заточил

в

глубинах

своего

холодного

сердца,

вырвалась

на

свободу,

но

навсегда

осталась

несчастной

и

безысходной.

Образ

Марии

Лазич

в

ореоле

трогательного

чистого

чувства

и

мученической

смерти

приковал поэтический талант Фета и до последних дней его жизни был

источником

вдохновенных

строк,

исполненных

раскаяния,

грусти

и

любви.

Давно забытые, под лёгким слоем пыли,

Черты заветные, вы вновь передо мной

И в час душевных мук мгновенно воскресили

Всё, что давным-давно утрачено душой.

Горя огнём стыда, опять встречают взоры

32

Одну доверчивость, надежду и любовь,

И задушевных слов поблекшие узоры

От сердца моего к ланитам гонят кровь.

Я вами осуждён, свидетели немые

Весны души моей и сумрачной зимы.

Вы те же светлые, святые, молодые,

Как в тот ужасный час, когда прощались мы.

А я доверился предательскому звуку,—

Как будто вне любви есть в мире что-нибудь! —

Я дерзко оттолкнул писавшую мне руку,

Я осудил себя на вечную разлуку

И с холодом в груди пустился в дальний путь...

(«Старые

письма»,

1859)

Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в .

И т а л ь я н с к и е

с к р и п и ч н ы х

д е л

мастера

говорили,

что

лучшие

по

звучанию

скрипки

получаются

из

той

ели,

которую

поразила

молния.

Трудно

представить

себе,

что

обугленный

кусочек

древесины

может

превратиться

в

прекрасный

м у з ы к а л ь н ы й

и н с т р у м е н т ,

с п о с о б н ы й

в ы р а з и т ь

с а м ы е

сокровенные

чувства

человеческой

души.

Сожжённая

молнией

равнодушия

и

расчёта

любовь

Фета

к

Марии

Лазич

превратилась

неожиданно,

быть

может,

для

него

самого

в

ту

волшебную

скрипку,

которой

стала

его

поэзия.

Ты отстрадала, я ещё страдаю,

Сомнением мне суждено дышать,

И трепещу, и сердцем избегаю

Искать того, чего нельзя понять.

А был рассвет! Я помню, вспоминаю

Язык любви, цветов, ночных лучей.

Как не цвести всевидящему маю

При отблеске родном таких очей!

Очей тех нет — и мне не страшны гробы,

Завидномне безмолвие твоё,

И, не судя ни тупости, ни злобы,

Скорей, скорей в твоё небытиё!

(«Ты

отстрадала,

я

ещё

страдаю...»,

1878)

Г р у п п а

т е к с т о л о г о в .

Если

сравнить

лирические

откровения

Ф е т а ,

п о с в я щ е н н ы е

п а м я т и

М а р и и

Л а з и ч ,

с к а ж е м ,

с о

стихотворениями

Некрасова,

адресованными

русским

женщинам,

т о

н е т р у д н о

у б е д и т ь с я

в

т о м ,

ч т о

у

Ф е т а

о т с у т с т в у е т

33

индивидуализация

образа,

его

характерологическая

конкретность

и

социально-бытовая

детализация.

Женский

образ

в

лирике

Фета

тяготеет

не

«ко

временному»,

как

отмечал

К.

Бальмонт,

а

«к

вечности».

И

в

этом

главное

отличие

любовной

темы

Фета

от

подобной

темы,

разрабатываемой

другими

русскими

поэтами.

В

своём

стремлении

к

вечным

идеалам

красоты

и

женственности

Фет

опередил

своё

время

и

предвосхитил

поэзию

р у с с к о г о

символизма

(в

какой-то

мере

лирику

Блока),

не

случайно

русские

символисты

называли

классика

своим

предшественником.

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в .

Без

сомнения,

творче ство

поэт

свидетельствует

и

о

желании

быть

певцом

русской

природы.

И

здесь

Фетподходит

к

изображению

пейзажа

не

так,

как

многие

его

современники.

Фетовские

флора

и

фауна

гораздо

конкретнее

и

определённее.

Пейзажные

зарисовки

насыщены

множеством

деталей,

которые

не

ускользают

от

чуткого

и

внимательного

наблюдателя.

Более

того,

Фет

стремится

к

«непосредственной

фиксации»

своих

«субъективных

наблюдений

и

впечатлений»,

свои

«изменчивых

ощущений

и

переживаний»,

и

это

уже

шаг

к

новому,

импрессионистическому

взгляду

на

мир.

К

слову

сказать,

элементы

импрессионистического

стиля

заметны

и

в

его

интимной

психологической

лирике.

Импрессионизм,

имеющий

место

в

творчестве

Фета,

значительно

обогащал

ставшие

традиционными

приёмы

и

выразительные

средства

реалистической

поэзии.

Г р у п п а

т е к с т о л о г о в .

И н т е р е с н о

в

э т о м

с м ы с л е

стихотворение

«Весенний

дождь»

(1857):

Ещё светло перед окном,

В разрывы облак солнце блещет,

И воробей своим крылом,

В песке купаяся, трепещет.

А уж от неба до земли,

Качаясь,

движется

завеса,

И будто в золотой пыли

Стоит за ней опушка леса.

Две капли брызнули в стекло

От лип душистым мёдом тянет,

И что-то к саду подошло,

По

свежим

листьям

барабанит.

Как

живописец,

работающий

на

пленэре,

Фет

замечает

едва

уловимые

движения

света

и

воздуха,

малейшие

изменения

цветовой

гаммы

пейзажа

и,

выбрав

на

словесной

палитре

необходимые

краски,

фиксирует

свои

впечатления,

превращая

мгновенное

в

вечное.

34

«В

разрывы

облак

солнце

блещет...»

Как

сквозь

сито

с

синими

отверстиями

струятся

солнечные

лучи

и,

смешиваясь

с

тёмными

струями

приближающегося

дождя,

создают

ту

самую

«завесу»,

что

«уж

от

неба

до

земли,

качаясь,

движется».

А

образовавшиеся

от

столкновения

двух

начал

(света

и

тьмы)

солнечные

б р ы з г и

рассыпаются,

превращаясь

в

«золотую

пыль»,

сквозь

которую

просвечивается

зелёная

«опушка

леса».

Любопытна

в

буквальном

смысле

«пастернаковская»

деталь:

«И

воробей

своим

крылом,

//

В

песке

купался,

трепещет»

—

оживляющая

этот

импрессионистический

пейзаж. И совсем уже, как у Пастернака: «И что-то к саду подошло, //

По

свежим

листьям

барабанит».

Запечатлеть

постоянно

изменяющиеся

впечатления

Фету

удавалось

потому,

что

он,

в

отличие

от

своих

собратьев

по

перу,

обладал

ярко

выраженным

ассоциативно-метафорическим

мышлением,

которое

предполагало

и

соответствующие

выразительные

средства.

Вспомним

фетовское:

«В

каждый

гвоздик

душистой

сирени,

//

Распевая

вползает

пчела»;

«Опять

серебряные

змеи

//

Через

сугробы

поползли»;

«Вечерний

дождь

звездами

начал

стынуть»

и

др.

Кажется,

что

эти

строки

написаны

нашим

современником.

В

XIX

же

векеони

вызывали

у

многих

непонимание,

становясь

предметом

литературных

пародий.

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в.

Интимная

лирика

Фета

и

его

импрессионистические

пейзажные

зарисовки

сегодня

воспринимаются

как

«новое

слово»

в

искусстве.

Новое,

несмотря

на

то,

что

оно

было

сказано более ста лет тому назад.

Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в.

Немногие

писатели,

современники

поэта,

поняли

глубинный

смысл

его

поэтических

поисков.

Пожалуй,

только

Л.

Толстой

и

Достоевский

сумели

по

достоинству

оценить

его

творчество. Так, в письме к В. П. Боткину (1857) Л. Толстой с восторгом

вопрошал:

«И

откуда

у

этого

добродушного

толстого

офицера

берётся

такая

непонятная

лирическая

дерзость,

свойство

великих

поэтов?»

Г р у п п а

т е к с т о л о г о в.

«Лирическая

дерзость»

—

это

понятие

больше

соотносится

с

содержательной

стороной

фетовской

поэзии,

на

это

указывал

в

своё

время

Б.

М.

Эйхенбаум.

Если

же

рассматривать

форму

его

произведений

(ритмомелодику),

то

здесь

невольно

вспоминается

строка,

принадлежащая

Фету:

«О,

если

б

без

слова

сказаться

душой

было

можно».

Она

подтверждает

мысль

П.

И.

Чайковского

о

том,

что

Фету

«дана

власть

затрагивать

такие

струны

нашей

души,

которые

недоступны

художникам,

хотя

бы

и

сильным,

но

ограниченным

пределами

слова.

Это

не

просто

поэт,

скорее

поэт-

музыкант,

как

бы

избегающий

даже

таких

тем,

которые

легко

поддаются

выражению

словом».

35

Г р у п п а

а р х и в а р и у с о в.

Музыкальность

лирики

Фета

была

отмечена

не

только

Чайковским.

На

слова

его

произведений

сочиняли

музыку

Танеев,

Римский-Корсаков,

Аренский,

Варламов,

Балакирев,

Рахманинов

и

др.

(Включается

запись

романса

П.

И.

Чайковского

на

слова Фета «Я тебе ничего не скажу...»

Г р у п п а

л и т е р а т у р о в е д о в.

Чайковский,

тонкий

ценитель

поэзии,

считал

поэта

«безусловно

гениальным».

В

письме

к

К.

Р.

(1888)

он

высказывал

недоумение

по

поводу

того,

что

находятся

«господа,

которые

смеются

над

ним

или

находят,

что

стихотворение

вроде

«Уноси

моё

сердцев

звенящую

даль...»

есть

бессмыслица»,

и

называл

этих

«господ»

—

«ограниченными»

и

«немузыкальными».

Здесь

уместно

вспомнить

резкие

выпады

против

Фета

революционно-

демократической

критики

(Чернышевский,

Писарев

и

др.).

Трудно

поверить,

что

они

были

«ограниченными».

Почему

же

тогда

они

сознательно

перечёркивали

творческие

находки

Фета,

советуя

использовать

страницы

его

поэтических

сборников

«для

завёртывания

сальных

свечей,

мещерского

сыра

и

копчёной

рыбы»?

Фет

принадлежал

к

той

группе

литераторов,

которые

считали,

что

вечными

темами

поэзии

могут

быть

только

вечные

темы

любви

и

природы.

Поэтическое

искусство,

полагали

они,

не

может

считаться

свободным,

если

оно

имеет

какие-либо

социальные

цели.

Декларируя

свои

взгляды,

Фет

в

стихотворении

«Муза»

(1887)

обращается

к

одному

из

поэтов

некрасовского

круга:

Зачем же лиру бьёшь ребяческой рукой,

Что не труба она погрома?

А

в

статье

«По

поводу

статуи

г.

Иванова

на

выставке

Общества

любителей

художеств»

(1866)

категорически

заявлял:

«произведения,

имеющие

какую

бы

то

ни

было

дидактическую

тенденцию»,—

«дрянь»

и

только.

Как

видим,

Фет

был

истинным

приверженцем

«чистого

искусства».

Его

мысли:

«Если

песня

бьёт

по

сердечной

струне

слушателя,

то

она

истинна и права. В противном случае она ненужная парадная форма» и

поэзия

должна

обходиться

без

«наставлений,

нравоучений

и

всяческой

дидактики»

—

не

могли

быть

приняты

революционно-демократической

критикой.

Поэтому-то

её

представители

в

пылу

общественно-

политической

и

литературной

борьбы

«уничтожали»

фетовскую

поэзию,

а

в

её

лице

и

всё

«чистое

искусство»,

которое

не

отвечало

их

представлениям.

Таким

образом,

можно

сделать

вывод,

что

оценка

творчества

Фета

была

заведомо

искажённой,

она

была

подхвачена

к р и т и ко й

36

соцреализма

и

долгое

время

не

давала

массовому

читателю

почувствовать

всю

прелесть

его

произведений.

В

наши

дни

отношение

к

творчеству

великого

русского

поэта

изменилось

к

лучшему.

Об

этом

и

свидетельствует

включение

его

произведений

программу

колледжа.

Завершить

занятие

можно

выразительным

чтением

стихотворений

поэта

и

прослушиванием

записей

романсов

русских

композиторов,

вдохновлённых

его

лирическими

произведениями.

37