« У русской литературы закончился срок годности

Мы слышим плач толстых министров и филологических дам — они очень сожалеют, что

дети не читают.

Никто не задался вопросом: а что, собственно говоря, этим детям читать? Классику? А

почему ее надо читать? Почему надо употреблять продукт, у которого явно закончился

срок годности? Почему до сих пор никто не хочет называть вещи своими именами?

Богоискательская истерика Достоевского имеет к сегодняшнему дню такое же отношение,

как шумерские глиняные таблички. Пафосное, мучительное, многословное фэнтези

Толстого о войне 1812 тоже свое отжило.»- заявил Александр Невзоров в одном из своих

интервью.

А что делать нам,учителям- филолагам? Следовать за Невзоровым и глумиться над

классической литературой или же продолжать прививать детям вкус к хорошему слову и

нравственности?

Существовали (тоже всегда, тоже во все века) понятия о том, что можно и чего нельзя. Они

бывали разные, но само различие было неотменимо. Так же всегда, во все века люди — по

слабости, из корысти, для удобства и пр. — преступали ту, говоря словами Фолкнера,

длинную, чистую, четкую, неоспоримую и сверкающую полосу, по одну сторону которой

черное, а по другую — белое это белое. Но те же самые люди всегда, знали, что полоса эта

существует, что они ее переступают, но что лучше бы этого не делать. И именно в силу и в

меру этого знания, этого чувства непозволительности какой-то опасности, стыда какого-то

они, при всех преступлениях и безобразиях, оставались в той или иной мере людьми.

Одни назовут это совестью, другие — страхом Божьим, третьи — инстинктом

самосохранения вида, — как ни назови, но, пока это оставалось, дурные помыслы,

недостойные поступки и все подобное старались скрывать, прятать в нижних этажах

жизни, в подвалах души. Лучше от этого, может, и не становились, просто ниже старались

не падать; оставалось главное: различение между человеческим и, условно говоря,

животным, без чего невозможно адекватное самосознание человека, без чего человечество

сойдет на нет.

Скажут, что это азбука. Да, азбука — но с азбуки начинается всякая грамота. Да, азбука, но

сегодня уже не для всех. И в этом катастрофическое отличие нашей эпохи от решительно

всех предшествующих.

Предельно ясно: всё то погибельное, что сейчас происходит — точнее, производится — с

человеческой нравственностью, откровенно враждебно традициям русской культуры, в

частности русской классики, ее мудрости и человечности, ее высоким идеалам.

В последнее время много рассуждают о том, каков должен быть учебник русской

литературы; потом придут люди, которые будут не рассуждать, а делать. И я очень боюсь,

что делать они будут, исходя не из того, как должно бы быть, а прилаживаясь к ситуации,

которая уже есть: не применительно к характеру и идеалам большой русской культуры,

давшей России ее высокое место в мире, а говоря словами Салтыкова-Щедрина,

применительно к подлости». Нужны очень большие усилия, чтобы не скатиться в русло

подлых (иначе говоря, низменных), то бишь «рыночных», «прагматических»

представлений о культуре, превращающих культурную деятельность из возделывания

души («культура» по-латыни и значит «возделывание», «выращивание»), в просто-

напросто еще один способ получать деньги. Если это случится, нетрудно догадаться — да

и догадываться не нужно, — многие плоды и так уже видны, — что грозит детям, мо-

лодежи, будущему России.

Ведь в каждом человеке есть «верх» и есть «низ», человеческое и животное, дух и

«природа». Между этими началами идет постоянный диалог, нередко перерастаюший в

борьбу, иногда жестокую. Дело культуры — не пресмыкаться в нижних этажах «природы»,

натуры, не потакать нашим слабостям, низменным тяготениям и дурным привычкам, а

помогать тому, чтобы природа служила человеческому духу. Культура воплощает душу

нации. Каждая нация и существует-то как такова! до тех пор, пока существует,

развивается, возобновляет свою традицию ее культура. Достижения культуры могут

пережить нацию — как пережили, например египтян, древних греков, римлян, ацтеков и

инков шедевры их культур; а вот пережить свою культуру нация не может: с упадком или

мутацией культурного развития она вырождается.

Всё это вещи общеизвестные, но сегодня приходится их повторять и напоминать. Тем

более что сейчас идет — и не только идет, но и стимулируется — угрожающий процесс

расслоения общества, расслоения не только имущественного, а — культурного.

Образуются, прямо по Ленину, «две культуры в одной культуре», две нации в одной: во-

первых, упоенные собой «высоколобые» знатоки («профессионалы», «элита»), во-вторых,

воспитываемая средствами информации, ориентирующаяся прежде всего на развлечение

«серая масса»

У нас не существует ясного понимания, что такое культура и зачем она нужна.

Отсутствует концепция культуры, и притом в решающем аспекте: культура как система

ценностей. Именно система ценностей есть корень и стержень национального и

государственного бытия, его — говоря пушкинским словом — «самостоянья» Вопрос

выработки такой концепции — это сегодня вопрос нашей национальной идентичности,

целостности, существования, наконец. В частности, нужно опять-таки уяснить, зачем

нужна литература в школе, почему ее надо преподавать, что она дает человеку; вообще —

какова цель, каков смысл того широкого гуманитарного образования, которое на Руси

издавна было традицией?

Седьмая симфония Шостаковича помогла выстоять блокадному Ленинграду и сыграла

роль в нашей победе. В самые тяжкие времена русская культура помогала людям

сохранить чувство человеческою достоинства, выстоять в самых немыслимых

обстоятельствах: писательница Евгения Таратута, когда ее зверски избивали на допросах,

читала про себя стихи Пушкина и этим держалась…

Полная жизнь литературы в школьном преподавании — это условие национального суще-

ствования: как принято сейчас говорить, вопрос национальной безопасности. Не читая, не

зная «Онегина», «Капитанской дочки», «Обломова», «Преступления и наказания», драм

Островскою и других шедевров классики, а дальше — Шолохова, Ахматовой, Булгакова, а

еще дальше — Рубцова, «Прощания с Матерой» Распутина, «Плотницких рассказов»

Белова, пьес Вампилова и т. д., — не зная этого, мы превратимся в мутантов, в какой-то

другой народ, в лишенное душевных и нравственных опор население (как нас уже и

называют)… Нет, нельзя, чтобы Россия потеряла себя, — это важно не только для нее

самой, но и для мира, для судеб человечества. Ни больше, ни меньше.

Всё это имеет прямое отношение к вопросу о школе, о воспитании и образовании будущих

граждан России, о роли в этом литературы. Не имея ни преподавательского, ни

методического опыта, я осмеливаюсь всё же утверждать, что одна из основных задач

преподавания литературы в нашей стране и в наше время есть воспитание серьезного, в

известном смысле даже сакрального, отношения к слову. Изучая с детьми тексты крупных

художников, надо всеми силами показывать, утверждать, внушать, что слово —

величайшая сила, начало всякого дела, всякого созидания, что оно не игрушка и не дышло,

которым можно вертеть как угодно, что это великое чудо, подаренное человеку, и

относиться к нему надо как к священному дару; что если оно не созидательно, то может

быть разрушительным, если не животворно, то убийственным. Все это можно показать на

опыте великой литературы, прежде всего русской.

Между тем история человеческих ценностей, представляющих стержень человеческого

бытия, — история отношения людей к жизни и смерти, к любви и совести ,к Богу и

природе, — всё это вполне может быть доступно детям. Ведь то, что Достоевский назвал

«последними вопросами», есть в определенном смысле «детские» вопросы. На этом

фундаменте и надо бы строить изучение русской классики — она ведь тем и замечательна,

что в основе ее спасительная миссия — при всей непростоте личного духовного пути

иных выдающихся писателей.

Мне кажется, самый перспективный путь в преподавании русской литературы —

«авторские» программы, построенные на личном творчестве учителя. Конечно, это самый

трудный и ответственный путь, тут нужен талант. Как известно, на дороге таланты не

валяются; они появляются — или, лучше сказать, проявляются — не сами по себе, а в

условиях востребованности, то есть стремления к некоему идеалу. Есть, скажем, некий

идеал учителя литературы, есть стремление к нему — возникнут и условия для его

воплощения.

Как известно, мы живем в эпоху информации; и вот, в эту эпоху деградирует язык. И

язык, и устная речь. И то и другое катастрофически обедняется и уродуется, музыка

русской речи превращается в кашу, наш язык, прагматизируясь, упрощается до примитива,

подвергается форменному истязанию в эфире и на газетной бумаге, об него ноги

вытирают. С этим надо что-то делать. Да, были в жизни русского языка трудные моменты,

в том числе эпоха засилья французского. Но язык вышел из этой эпохи обновленным и

могучим: ведь рядом с языком «образованных классов» жил и развивался язык народный,

коренной, выразительный, поэтический, звучный, — их борьба и сотрудничество и

породили язык Пушкина и всей русской классики. К счастью, тогда не было того

всепроникающего давления СМИ, под которым живем мы. Какая там «четвертая власть»!

— первая! Нулевая! Всё диктующая, не терпящая возражений, беспощадно затыкающая

рты, предпринимающая бешеные усилия внедрить в культуру вкусы толпы…

Теракт уничтожает физически; иные программы, публикации и прочие акции СМИ

уродуют души. Это называется «свободой информации». А на все попытки урезонить

ландскнехтов этой «свободы» следует один и тот же штампованный ответ: «не нравится —

не смотри» (не слушай, не читай), — и тут, как правило, все замолкают, ответить нечего. И

никому не приходит в голову сказать, что подобный «аргумент» означает: я, создатель

«информации», целиком снимаю ответственность с себя — и целиком перелагаю ее на

тебя, «потребителя». Это все равно как если бы торговец наркотиками парировал

обвинение ответом: «Не хочешь — не покупай».

В этой зловеще опасной — особенно для детей и молодежи — ситуации немало зависит от

преподавания литературы, от учителя.

Русская литература — это, сверх прочего, противоядие от пошлости и нравственного

уродства. Нельзя допустить, чтобы преподавание русского слова превратилось в

«информацию». Смысл изучения литературы не в том, чтобы научить или научиться

писать так же гениально, как Пушкин, или в свободное от серьезных дел время смаковать

стилистические красоты. Высокая культура — это прежде всего система высоких

человеческих ценностей, составляющая одно из условий существования нации и

государства. В культуре должно быть родительское, отцовско-материнское начало.

Цивилизация служит удобству, культура требует от души трудиться. Вообще, свобода —

величайшая ценность только тогда, когда она занимает свое место в системе других

ценностей: правды, любви, ответственности, совести. А если свобода подменяет собою

другие ценности, если остается одна — она истребляет все вокруг. И себя тоже. Как

террорист-камикадзе.