Две дороги, две судьбы

Много лет нет с нами двух великих женщин: Анны Ахматовой и Фаины Раневской. Но до сих

пор многое в их жизни остается загадкой. Что сближало их – женщин 20 века? Слова Пушкина

«Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой» можно в полной

мере отнести к Анне Ахматовой и Фаине Раневской. Но, тем не менее, они сошлись, сдружились и

никогда не были скучны друг другу своей «взаимной разнотой». Напротив, можно сказать, что они

души друг в друге не чаяли.

Как надменная, «холодная» Ахматова, которая всегда трудно сходилась с людьми и мало кого к

себе допускала, уживалась с жизнелюбивой скандалисткой Раневской? Ахматова и Раневская –

почти сверстницы, родились на юге империи. Детство тоже во многом было схожим, одинаково

безрадостным, неприкаянным, одиноким. Фаина воспитывалась в строгих еврейских традициях,

где использовались телесные наказания. Девочка боялась отца, но обожала свою мать.

Детской мечтой Раневской была профессия актрисы. Ею она грезила. Господь не дал ей

женской привлекательности, но наградил необыкновенным талантом перевоплощения. Не

броская внешность вкупе с горячим желанием играть на сцене не помогли. Во всех театральных

дирекциях Фаина получала отказ. Пришлось вернуться домой. Фаина не сдалась, а всего лишь

взяла паузу. Сдала экстерном экзамены за курс гимназии, начала посещать занятия в частной

театральной студии, избавилась от заикания, сыграла несколько ролей в любительских спектаклях,

поучаствовала в спектаклях одной из гастролировавших трупп…

В 1915 году Фаина Георгиевна переезжает в Москву, где знакомится с известной балериной

Большого театра Екатериной Гельцер. Они подружились навсегда, на всю оставшуюся жизнь.

Гельцер познакомила Раневскую со многими выдающимися людьми того времени, например с

Владимиром Маяковским и Мариной Цветаевой. Благодаря дружбе с Гельцер Раневская

переезжает в Крым, Казань и снова возвращается в Москву как известная драматическая актриса.

Талант Раневской, ее актерское могущество не были востребованы до конца. Как в театре, так и

в кинематографе. К сожалению. К огромному сожалению. Вот перечень ролей, сыгранных Фаиной

Георгиевной на сцене (при всей своей огромной любви к кино она считала себя в первую очередь

театральной актрисой) за четверть века, с 1956 по 1982 год: Антонида Васильевна в «Игроке»

Достоевского, Прасковья Алексеевна в «Мракобесах» Алексея Толстого, Бабушка в средненькой,

скажем прямо, комедии Алехандро Касона «Деревья умирают стоя», Мария Александровна в

«Дядюшкином сне», миссис Сэвидж в «Странной миссис Сэвидж» Патрика, Люси Купер в

прекрасной пьесе Дельмара «Дальше – тишина…», где партнером Раневской был Ростислав Плятт,

Глафира Фирсовна в «Последней жертве» Островского и Филицата в его же «Правда хорошо, а

счастье лучше».

Фаину Раневскую так же, как и Анну Ахматову, многие считали человеком с тяжелым

характером. Только «тяжесть» эта, если можно так выразиться, была несколько иного свойства, а

точнее – совсем другой. Ахматовой ставили в вину надменность, чопорность, гордыню,

чрезмерную изысканность манер, а Раневскую обвиняли в полном отсутствии у нее этих самых

манер, склонности к сквернословию, вздорности, скандальности. На самом деле с манерами у

Раневской все было в порядке, не на улице выросла. Просто вспыльчивый, порывистый характер

актрисы нередко проявлял себя как «простецкий» имидж, который Раневская выбрала для себя.

Слово «простецкий» намеренно заключено в кавычки, потому что на самом деле ничего

простецкого в нем не было, он только казался таковым. Это как ларчик с двойным дном – вроде

бы пуст, а заглянешь в потайное отделение и ахнешь. Будучи настоящей актрисой, Актрисой с

большой буквы, Раневская никогда не играла плоских типажей.

Раневская умела дружить, но дружить с ней иногда было нелегко. На пике эмоций она могла так

«припечатать» острым словом, что люди обижались. Но быстро остывала, искренне умоляла

простить ее, старалась всячески загладить случайно нанесенную обиду. Не нее нельзя было долго

обижаться, не получалось. Потому что она была – Раневская.

Узнаваемость, свой особый стиль, особая стильность – непременные черты любого таланта. По

одному жесту, по одной лишь интонации можно узнать Фаину Раневскую, по одной строчке из

стихотворения понять, что его написала Анна Ахматова. Вот, кстати, еще одна черта, общая для

Ахматовой и Раневской – любовь к Пушкину. «Пушкин – планета!» – восторженно благоговела

Раневская. У нее было ощущение, словно они где-то когда-то встречались или могут еще

встретиться.

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко

Устилают низкие пни…

Здесь лежала его треуголка

И растрепанный том Парни.

Известный актер и режиссер Сергей Юрский писал о Раневской в своих воспоминаниях: «В ее

отношении к «великим» (в том числе к тем, кого она знала, с кем дружила) был особый оттенок –

при всей любви – неприкосновенность. Не надо играть Пушкина. Пожалуй, и читать в концертах

не надо. А тем более петь, а тем более танцевать! И самого Пушкина ни в коем случае изображать

не надо.

Дружба Ахматовой и Раневской выдержала самое суровое испытание – испытание временем.

Им выпало жить в очень непростое время. Оценивать ту эпоху можно по-разному, но все, без

исключения, вне зависимости от мнений и точек зрения, сойдутся на том, что она была трудной,

временами – суровой. Много испытаний, много потрясений… Дружбу Анны Ахматовой и Фаины

Раневской нельзя сводить к обычной взаимовыручке, взаимопомощи, как это делали некоторые

завистники из числа современников. То был одухотворенный союз двух творческих людей,

дружба, которую по праву можно назвать задушевной, искренней, светлой, дружба из разряда тех

отношений, которые обогащают жизнь.

Они были такими разными…

И все-таки они дружили…

Слово «героиня» подходит к Анне Ахматовой и Фаине Раневской как нельзя лучше. Обе они

действительно были героинями. Сильными духом, храбрыми женщинами.

Она была женщиной больших страстей. Вечно увлекалась и была влюблена. Мы как-то гуляли с

нею по Петрограду. Анна Андреевна шла мимо домов и, показывая на окна, говорила: «Вот там я

была влюблена... А за тем окном я целовалась».

...Я знала объект последней любви Ахматовой. Это был внучатый племянник Всеволода Гаршина.

Химик, профессор Военно-медицинской академии. Он предложил Ахматовой брак. Она

отказалась. Способность увлекаться до влюбленности самыми абстрактными вещами,

горьковатый юмор, неизменная самоирония, попытки понять свое предназначение, жалобы на

невозможность реализоваться... Все это — Раневская.

В 40-е годы, в годы эвакуации Анна Ахматова передала Раневской на хранение рукописи своих

стихов. Стихи не были переписаны. Позднее их уничтожила сама Ахматова.

Фаина Георгиевна относилась к Анне Андреевне с большим почтением и нежностью. Называла

ее «Раббе» или «Раббенька» — за мудрость, понимание, отзывчивость. Анна Андреевна очень

часто приглашала Фаину погулять вместе по старому Ташкенту. А дети бежали следом и кричали:

«Муля, не нервируй меня!». Фаина Георгиевна выходила из себя, настолько ее это стало

раздражать. Но Анна Андреевна успокаивала: «Не огорчайтесь. У каждого из нас есть свой Муля».

Фаина Георгиевна заинтересовалась: «А что у вас «Муля»? Анна Андреевна тотчас ответила,

процитировав строчки: «Сжала руки под темной вуалью».

Как-то раз Раневская написала музыку на стихи Ахматовой — это были шутливые песни.

Ахматова хохотала до слез, когда услышала в исполнении Фаины на восточный мотив и с

восточным акцентом: «Нэ лубишь? Нэ хочеш сматрет? О, как ты красыв, праклятий!»

Они часто виделись и после того, как вернулись из эвакуации. Всякий раз, когда Ахматова

приезжала в Москву, — уже постаревшая, седая, полная, с гордо посаженой головой, в старой

шали, наброшенной на царственные плечи, она величаво сидела в кресле, красиво поставив свои

маленькие, когда-то необычайно изящные ноги, в ту пору уже сильно распухшие от болезни

сердца. С легкой полуулыбкой она слушала Фаину Георгиевну, а та, оживленная, обрадованная

приездом Ахматовой, расхаживала по комнате, рассказывая одну смешную историю за другой.

Потом вспоминала трудные дни, пережитые ими вместе во время войны и эвакуации, потом снова

рассказывала забавные случаи, блистательно разыгрывала какую-то сценку, острила, сверкала

юмором, смеялась своим звучным, низким, заразительным смехом.

Анна Андреевна Ахматова не раз повторяла Раневской: «Вы великая актриса». Фаина

Григорьевна с горечью констатировала: «Ну да, я великая артистка, и поэтому я ничего не играю,

мне не дают, меня надо сдать в музей... Скоро шестьдесят лет, как я на сцене, а у меня есть только

одно желание — играть с актерами, у которых я могла бы еще поучиться».